Презрение

Если и есть вопрос, над которым размышляли больше всех прочих, на ответы на который пролились океаны чернил, то вот он:

«Почему они предали нас?»

Гаэдо же задал более подходящий вопрос, преследующий меня и теперь, когда отгремели орудия: «Почему лишь спустя столько лет?»

Вот вопрос, прячущийся за вопросом. Часто в скверных речах и написанной летописцами пропаганде говорят, что каждый примарх воплощал собой аспект Императора. Кто-то даже утверждает, что они несли частицы Его разделённой души.

Но это ложь. В лучшем случае полуправда. Никто не разделял душу, отголоски Императора не вселялись в растущих чудовищ, что считали себя Его сыновьями. Истории всегда упрощали природу богов и героям до детских объяснений «они унаследовали достоинство или недостаток от своих небесных прародителей или искусителей».

Самое важное и ключевое различие между моим царём и Его творениями заключается в следующем: Император существовал ради объединения. Единения затерянных миров человечества. Сплочения Империума в подобие потерянной межзвёздной империи. Единства вида, защищаемого от всех зримых и незримых врагов.

Примархи же с самых первых своих шагов в Галактике были разобщены. Они не доверяли друг другу. Боролись друг с другом ещё до великого восстания и завидовали славе других. Каждый из них считал, что знает всё лучше прочих. Каждый верил, что их путь — лучший, и отказывался идти на компромиссы.

Но это не ответ на вопрос Гаэдо.

Была ли склонность к распрям вызвана тем, что Император отсёк части Своего духа, и даровал их Своим творениям? Были ли они на духовном уровне неполноценными?

Думаю, причина противоположна. Они были совершенно законченными созданиями. В Своём начинании Император слишком преуспел.

Каждый из них воплощал собой нечто близкое ко Всей природе их творца. Каждый обладал той же мессианской страстью к абсолютному единству, которую Десять Тысяч видели в нашем царе. Они боролись друг с другом не потому, что Император создал их незавершёнными. Они ненавидели друг друга потому, что каждый из них был Императором.

Послание XLI:I, «Повелитель Человечества», написано рукой Диоклетиана Короса

Это закат эпохи примархов и их легионов. Вскоре из изгонят из Терры, новые лидеры Империума закроют главу богов и полубогов в истории. Наступает новая эра застоя и страха, построенная на костях истин, о которых лучше забыть.

Диоклетиан подумывает убить Робаута Гиллимана.

Он уверен в этом как ни в чём прежде, чувствуя, что если самозванный лорд-командор Империума не умолкнет, Дио и его кустодии, а также собравшиеся в зале затаившиеся преследуемые Сёстры, обнажат клинки и убьют существо, мнящее себя наследником Империума.

Вновь и вновь им приходилось выслушивать речь Гиллимана, декларации его замыслов, приказы, противоречащие даже желаниям его собственных братьев настолько, что уже ходили слухи о новой войне. На этот раз из-за представления Гиллимана о будущем Империума.

— Ты мне слушаешь, Диоклетиан? Я призываю к единству в эпоху, когда оно требуется больше всего.

Диоклетиан слушает. Он не слышит призывов к единству. Он слышит требования повиновения. Единство требовалось десятилетия назад, когда половина родичей Гиллимана погрузила Галактику в пламя.

— Это всё? — тихо спрашивает Диоклетиан. — Ты закончил?

Таким Диоклетиан выглядит для всего мира, кроме своих братьев и Сестёр. Холодным и лишённым юмора. Не достигающего его генетического уровня существа раздражают, а выше себя он не считает никого. Он решителен, властен и совершенно лишён терпения. Впрочем, Диоклетиана не тревожит, каким он представляется другим. На самом деле ему нет до этого дела. Люди, чьи мнения были важны, в большинстве своём лежат в могилах.

Метафорически говоря. Многие не погребены и разлагаются в Паутине, пока их кости гложут демоны. Другие испепелены на стенах Дворца, а их пепел развеян по ветрам. Однако сути это меняет.

— Меня утомляет твоё недоверие, — говорит Робаут Гиллиман, спаситель Терры, владыка армий человечества, Мстящий Сын Императора. А затем он произносит титул Диоклетиана, который прежде принадлежал Ра, тоном, что показался бы совершенно спокойным и ровным уху обычного человека. — Трибун.

Диоклетиан перестаёт двигаться. Перестаёт дышать. В этот миг он чувствует себя животным, ведомым инстинктами, замершем на месте, но ощущающим как всё чаще стучат сердца. Если он не будет осторожным, если он не смирит свои позывы и гнев, то в этот день Империум потеряет ещё одного примарха.

Он не уверен, что это не будет к лучшему. Возможно и будет. Но Диоклетиан не считает, что решение принимать ему.

Это чувствуют и остальные. Ощущение передаётся каждому Когтю в зале бессловесно и легко, словно мыслезнаком. Он видит, как смещается Гаэдо, чуть меняя равновесие. Видит, как на Керия склоняет голову на бок на сантиметр и на боку стучит мизинцем по кончику большого пальца. Он видит остальных, кустодиев и Сестёр в абсолютной гармонии и абсолютном единстве. Если он примет решение сейчас, они нанесут удар прежде, чем отважные и честные глупцы в синих доспехах хотя бы поднимут болтеры.

— Моё недоверие, — повторяет Диоклетиан, ища ясности. Он хочет быть уверен, действительно ли он услышал то, что услышал. — Моё недоверие.

У него уже нет слов.

Он может спокойно описать, как десятки миллионов погибли на планетах, которые легионы не сочли должным защитить, не слушая указов с Терры. Он может напомнить лорду-командору сколько жизней было потеряно прежде, чем Хан решил на чьей будет биться стороне, спросить, сколько фронтов осталось без поддержки легиона, потому что Ястреб не мог решить, хочет ли остаться верным или предать того, кого считал отцом.

Он может спросить сколько подразделений Имперской Армии на скольких планетах осталось без поддержки, потому что примархи вели собственные крестовые походы, не координируя их с обороной Империума. Он может спросить сколько жизней сгинули в Тронном мире и по всей Галактике потому, что великий и могучий Владыка Ультрамара прятался в своём жалком царстве и отплыл в путь в самый поздний час. И на каждый вопрос будут ответы. Такие знакомые оправдания.

Но ещё он может спросить сколько жизней будут потеряны в грядущие годы, потому что эти существа не могут решить, следует ли разделить на части легионы, с Дорном во главе одних, и Гиллиманом — других. Сколько имперских душ сгинут только ради того, чтобы восторжествовало видение одного брата?

И чем это будет отличаться от войны Гора. Как будто примархи ещё не причинили достаточно мук в своём бесконечном мученическом стремлении стать героями всего вида.

И это всё, всё это, не говоря уже о других, предателях, сломленных чудовищах, что из амбиций, тщеславия и безумия последовали за Гором. Солнце остынет прежде, чем Диоклетиан произнесёт последний из списка их грехов.

Он мог сказать всё это и многое другое. Хотел. Сгорал от нетерпения. Десять Тысяч знали, что эти слова будут правдой, как и выжившие Сёстры, пусть даже Империум, удушаемый опускающимся саваном неведения, обратил на них свой гнев, видя в них ведьм.

Он хотел это сказать и знал, что именно скажет.

Я видел гибель мечты моего царя, а затем Его смерть. Я видел, как половина твоих родичей взбунтовалась против империи, которую строила веками, и как вы обратили её в пепел. Я видел, как даже самые верные из вас строят козни против братьев, ноют о том, что другим оказывают больше уважения, и из высокомерия идут на войну, не думая о последствиях, словно пантеон древних божков-имбецилов. Ни у тебя, ни у называемого тобой братьями уродливого шабаша осквернённых генетических отродий нет права ступать на этот мир.

Говоришь, ты потерял отца. Нет. Ты потерял создавшего тебя учёного. Потерял мечтателя, возлагавшего на тебя такие большие надежды. Но Он никогда не был твоим отцом. Твои отцы так тебя любят, примарх. Даже сейчас они танцуют в варпе, смеясь и ликуя, ведь вы были такими хорошими детьми.

Говоришь, что Император доверил бы тебе восстановление Империума. Если бы Он доверял, то зачем Ему понадобились десять тысяч телохранителей? И почему ты не был среди них? Почему тебя не позвали защищать Паутину? Почему Он не доверил самую важную задачу никому, кроме Своих истинных избранных? Почему, раскрывая тайны вселенной, Он никогда не доверял их своим «сыновьям»?

Диоклетиану хотелось это сказать.

И это было бы так приятно. Так… освобождающе.

Или…

Он заставил себя глубоко вздохнуть. На это потребовался весь самоконтроль. Затем приказал себе разжать пальцы на древке копья.

— Когти. За мной.

Диоклетиан вышел из зала, спиной чувствуя взгляд Гиллимана, и слыша бесконечный гул молитв, доносящихся из-за стен.

Идущая рядом Керия элегантно показала жест мыслезнака. Несказанные слова были холодны, но их искренность грела душу Диоклетиана. Она чувствовала вокруг Гиллимана вонь поражения, повисшую над ним будто аура. Верила, что он скоро умрёт.

— Они все умрут. Никто из них не был создан быть вечным.

Источник: АДБ. Гниющий владыка Империума.

Полная версия: тык

Работа grimdarkcomics

Взял отсюда: тык

Он услышал клинок раньше, чем почувствовал его - этот мерзкий, невозможный звук, когда сталь рассекает броню, защитную прослойку и... его самого.

Нарэк попытался достать пистолет, но его тело предательски ослабевало, пальцы скользили по рукояти. Он опустился на колени, сжимая в конвульсивно сжатом кулаке фульгурит, склонив голову.

Это был не обычный нож, осознал он. В этом клинке не было ничего невинного.

Его владелец остановился перед поверженным, здесь, на полях бойни, среди мёртвых земель, в тени некогда неприступных бастионов, ныне лежащих в руинах.

"Интересно, - произнёс Эреб, его надменное лицо с выбритым черепом, покрытым колхидскими клинописными символами, выражало самодовольство, - что ты здесь забыл, Бартуса?"

Нарэк не ответил. Не мог ответить. Клинок оставил что-то в ране. В его крови. Это распространялось, словно лёд.

Ему удалось лишь скривиться в гримасе.

"Я не могу позволить этому случиться, чем бы это ни было, - продолжал Эребус. - Всё закончится здесь, с твоей смертью."

"Лоргар..." - хрипло выдохнул Нарэк, стиснув зубы, чувствуя медный привкус во рту.

"Его здесь нет, брат. Не было никогда. Ты шёл по ложному следу."

Это откровение жгло больнее, чем лезвие ножа.

"Не может... быть... я же..." Фульгурит в его руке казался холодным, безжизненным. Как он мог пройти столь долгий путь, совершить всё, что совершил, чтобы закончить здесь? Поражением?

"Никто не может оспорить волю богов, Бартуса. Ни ты, ни даже Он. Царь восстанет из тьмы, и всё станет таким, каким должно быть. Каким предопределено. Их посланцы изрекли это. Я же - всего лишь проводник их воли."

Источник: Эпоха Раздора

Взял отсюда: https://t.me/black_library1

После битвы

Абаддон отворачивается. Его взгляд притянут к трупу отца.

— Ты был здесь? — спрашивает он.

— Я же сказал

— Да, точно. — Абаддон проходит мимо бывшего товарища и опускается на колени. Он осторожно касается доспехов Хоруса. — Это правильно. Ты проявил уважение. Хороший воин его заслуживает, что бы ни случилось.

Он качает головой и убирает руку.

— Хорус был глупцом. Наш отец оказался глупцом.

— Он был марионеткой, Эзекиль. Его таким сделали. Хаос его выбрал, использовал и бросил.

— Бросил?

— Да, в самом конце.

— Потому что он был недостаточно силён?

— Потому что он оказался слишком силён, — говорит Локен. — Эзекиль, отец был самым кошмарным существом во Вселенной. Он был абсолютно всем. И в то же время — Хорусом. Ему не нужны были дары и жертвы. Он не хотел быть марионеткой или пешкой Старой Четвёрки. Ему нужна была власть. Он хотел управлять.

— Управлять? — глаза Абаддона сверкают, и он внимательно смотрит на Локена. — Управлять?

Тот кивает.

— Контроль — это единственное, что они не готовы были ему передать. Силы — сколько угодно. Но не право решать, как её применить. Для богов он был просто оружием, созданным для убийства единственного существа, которое им угрожало. Оружием, которое должно было уничтожить человечество. Они не собирались никого оставлять в живых. И не собирались давать ему возможность править хоть чем-то.

— И откуда ты это знаешь? — спрашивает Сикар.

— Я был там, — отвечает Локен.

Абаддон поднимается на ноги.

— Значит, отец был глупцом, когда поверил в обратное. Я предупреждал. Я боялся, что так и будет. Пытался достучаться, но он не слушал.

— Он был Луперкалем, — говорит Локен. — Я любил его, Эзекиль, но переубедить Хоруса, когда решение уже принято, всегда было непросто. А здесь решали другие. Отец не был глупцом, но его определённо обвели вокруг пальца.

Абаддон не отвечает.

— Не повтори его ошибку, Эзекиль.

— Не повторю. Я не дам одурачить себя. Этого никогда не случится.

Абаддон поворачивается к Локену и откашливается.

— Я верил в Империум, а тот меня предал. Верил в отца и был разочарован. Я не свяжу себя клятвой верности никому и ничему. Я не склонюсь ни перед примархами, ни перед демонами. Я поведу за собой.

— Тогда поступай мудро, — произносит Локен. — Но у меня вопрос, Эзекиль… Кого ты собрался вести?

Абаддон несколько мгновений смотрит на собеседника.

— Полномочия перешли ко мне, Гарвель. Как первый капитан, я принимаю командование легионом. Есть возражения?

— Нет.

— Мы пытаемся вернуть флагман в строй. Починить основные системы и запустить двигатели.

— Будет непросто. Повреждения серьёзные.

— Да. Весьма непросто. Но «Мстительный дух» всегда был надёжным кораблём. Сильным и выносливым. Мы уже начали. Посмотрим, что получится и как далеко нам удастся уйти.

— Это и есть твой план? — спрашивает Локен.

— Можешь посоветовать что-то ещё?

— Я бы рекомендовал сдаться.

В тишине отсека раздаётся громкий смешок Сикара.

— Гарвель, мы не сдаёмся.

— Не сдаёмся, — соглашается Локен. — Но лучшим вариантом сейчас станет поиск компромисса. Вам некуда податься. Корабль слишком пострадал. Те, кто бросится в погоню, жаждут возмездия. Война продолжится, пока Галактика не потухнет или одна из сторон не опустит клинок. Хаос бежал. Его больше нет. Будут и другие подобные тебе, Эзекиль. Те, кто сражался вместе с вами, но пожалел об этом. Те, кого обманули и бросили, и те, кто просто осознал ошибку. Но если первый капитан Шестнадцатого подаст пример, они ему последуют.

— Гиллиман нас перебьёт, — говорит Баракса.

— Гиллиман хочет восстановить Империум, — говорит Локен. — Хочет, чтобы расколотое вновь стало целым. Думаю, при определённых условиях он согласится с возвращением братьев-астартес и сохранит вам жизнь. Ему не захочется терять сразу девять легионов. Всё это было ошибкой, допущенной из-за непонимания. Не все, кто сражался на стороне Хоруса, пали окончательно и бесповоротно. Подай пример. Сделай первый шаг. Поведи за собой остальных и искренне раскайся.

— Для этого слишком поздно, — рычит Сикар.

— Это лучше, чем альтернатива. Начнётся крестовый поход. На вас будут охотиться, вас будут убивать, вычищать все следы среди звёзд. Гражданская война продолжится под новым именем. Ни жалости. Ни снисхождения. Ни прощения. Куда вы вообще собрались бежать?

— Придумаем, — отвечает Абаддон.

— Эзекиль…

— Азелас прав, Локен. Гиллиман нас убьёт. Он никогда не простит нам того, что было. Он никогда не согласится с тем, что мы были правы и обида возникла не на пустом месте.

— Гиллимана здесь не было, — замечает Локен. — А Дорн был. Он лучше понимает, что произошло. И он, в конце концов, Преторианец Терры. Эзекиль, если ты искренне готов выбрать этот путь, то я пойду к нему. Я поговорю с Дорном от лица Шестнадцатого. Я озвучу твои требования и договорюсь об условиях. Даю слово. Готов поклясться, если хочешь. Меня он послушает. Я знаю.

— Ты бы правда так сделал? — спрашивает Абаддон.

— Да, ради легиона и чести, которая у нас когда-то была. И ради памяти о том, каким был отец, пока его не объяла тьма.

Локен смотрит на труп.

— Думаю, он бы хотел, чтобы я так поступил. Жизнь за Луперкаля. Я уже не смогу отдать её за отца. Но смогу почтить память.

Абаддон молча размышляет над услышанным.

— А если я решу отклонить предложение? Если я хочу сражаться? Ты мне помешаешь?

— Я не в том положении, Эзекиль. Ты решил меня убить?

— Нет, Гарвель. Нет. Мне пригодятся все братья до одного.

— Я не стану сражаться за тебя, — говорит Локен. — И не побегу с вами. Но отправлюсь следом, буду идти по пятам и напоминать, каждый час, каждый день, что моё предложение остаётся в силе.

— Такой себе Морниваль… — бормочет Абаддон.

— Так что?

— Ты всегда был идеалистом, Гарвель. Всегда. А я оставался прагматиком. Легионы построили Империум своей кровью и жертвой, а Император планировал от нас избавиться. Он перерезал бы всем глотки, чтобы расчистить путь к возвышению человечества. Но без нас не было бы никакого Империума! Это непростительное предательство, и наш гнев не угаснет. Мне… жаль. Сейчас время прагматичных решений. Мы побежим. Мы будем сражаться за то, что принадлежит нам по праву рождения. За то, что нам причитается. За свою жизнь, если придётся. Такова истина. Это моё решение. Можешь пойти с нами. Или уходи. Я не стану тебе мешать.

Локен вздыхает и начинает говорить.

Вместо слов из его рта вырывается поток крови.

Широко раскрыв глаза, легионер валится вперёд, прямо на Абаддона. Тот ловит старого товарища и ошарашенно опускает на палубу.

— Что ты творишь? — рычит первый капитан.

Эреб выдёргивает атам из спины Лунного Волка и резким движением запястья стряхивает кровь с клинка.

— Он противостоял тебе с самого начала, — говорит капеллан. — И не собирался останавливаться. Он предал твой легион.

Абаддон встаёт. Его меч упирается остриём в горло Несущего Слово. Эреб даже не вздрагивает.

— Что. Ты. Творишь?

— Он был против тебя, Абаддон, — отвечает Эреб. — Что тут непонятного? Он бы убил вас всех при первой возможности. Убил или предал. И потом, он должен был умереть.

— В каком смысле?

— Должен. Просто должен. Чтобы замкнуть круг и завершить цикл. — Тёмный Апостол улыбается. — Сегодня мы проиграли. Хорус не справился. Но это ещё не конец. Будут и другие возможности сделать работу, получше этой. Мы будем учиться на ошибках. Станем сильнее. Станем намного могущественнее. Может, понадобится тысяча лет или десять тысяч, но мы победим. А для этого тебе понадобятся наставления. Ты знаешь, как рождаются демоны?

— Откуда мне это знать? — рычит Абаддон.

— Было бы полезно изучать такие вещи, — замечает Эреб. — Демон может умереть задолго до своего рождения. Время для них не имеет смысла. Они цикличны, понимаешь? Нерождённые всегда возвращаются, потому что никуда не уходят. И некоторые из них — могущественные сущности, обладающие особыми силами. Одна из таких сущностей играла в произошедшем важную роль. И она должна присутствовать и в прошлом, и в будущем, чтобы помочь нам в начинаниях. Поэтому демон должен был родиться в этот самый момент.

— Говори так, чтобы я понял, — велит Абаддон.

— Демоны рождаются в варпе в ответ на события в нашем мире, — поясняет Несущий Слово. — Например, после чьей-то смерти. Какой-нибудь внезапной, желательно вследствие мести. Или, возможно, несправедливого убийства. Только что родился демон, Абаддон. Ты с ним скоро познакомишься. Он станет шагами за твоей спиной. Тем, кто идёт за тобой. Единственным именем, которое ты услышишь. Берегись его. Оглянись! Он уже здесь.

Источник: Дэн Абнетт. Конец и Смерть, Том 3

Древняя история

Совет ясновидцев предупредил, что некронтир соберутся с силами, а затем атакуют, втянув Сайм-Ханн в войну.

+Мы помогали им с прорицанием,+ произнес Илланор. +Грядет опустошение, если войну с некронтир не предотвратят или не остановят.+

— Все усложняет Иврайна из иннари, — отозвался Нуаду. — Кланы опасаются помогать той, что почти уничтожила Биель-Тан.

+Она также явится,+ сказал Иддгара. +Клубок дрожит от силы Шепчущего бога, и мертвые внемлют. Древние времена возвращаются, дабы отбросить тень на ныне живущих. Альдари и некронтир сражались целую вечность. Некогда две расы вместе бились с темными силами, но из-за раздора и непримиримых амбиций обратились друг против друга. Медленно, но неизбежно колесо истории совершило полный оборот. +

Лориос подняла руку, и над оживленной группкой возник образ. Мгновение он то утрачивал, то приобретал фокус, пока сотканная из тумана картина не превратилась в мир, вращающийся вокруг яростного светила. Когда опустошительные ветры захлестнули планету, с поверхности поднялись огромные космолеты — гигантские стазисные баржи, перевозящие тысячи, даже миллионы, беглецов в другие миры. Нуаду знал ту историю весьма хорошо. О происхождении некронтир ему рассказывали еще в юности, как и о возвышении доминиона альдари, Войне в небесах и Грехопадении.

Предки Живых Мертвецов распространились по всей Галактике, воюя со Старейшими, которые были создателями и защитниками юных альдари. Звезды затмила тень, нарушаемая лишь нитями света, в которых Нуаду узнал Паутину, спрятанную в варпе от наступающих некронтир.

Темные боги и хищники варпа обрушились как на царства Старейших, так и на некронтир. И вновь в Галактике разгорелась война — конфликт, который уничтожил барьеры между измерениями и разрушил звездные системы. В том пожаре погибли целые виды. Их предсмертные крики эхом звучали в ушах Нуаду, неразборчивые и постепенно стихающие.

Пришествие пожирателей солнц, известных как К’тан, опалило горизонт, поглотив некронтир и оставив после них лишь пепел. В мертвых мирах восстало войско металлических скелетов, неумирающих, но бездушных. Так судьба некронтир определилась навсегда.

Война не закончилась, но переросла в долгое, холодное противостояние. Старейшие ослабели и сгинули, однако с их уходом зажглась еще более яркая звезда. Под руководством последних из своих создателей к власти пришли альдари. Через светящиеся туннели Паутины они наносили удары по всей Галактике и обрушивали свою психическую мощь на заключенных в физической ловушке некронтир. Тень смерти съежилась, бежав в миры галактического ореола, подальше от неумолимых воинств альдари.

А затем ширящийся свет замер и потускнел.

— Следовало добить их, когда мы были в зените силы, — заявил Нуаду, которому показанное провидцами представление напомнило то, что он успел позабыть.

+Воистину. И здесь таится, возможно, наша величайшая ошибка,+ ответил Илланор.

Источник: Гэв Торп. Вызвышение иннари: Дикий наездник

Разносчик

Демон-принц, ныне известный как Разносчик, когда-то был Джозефом Маллоном, обычным моряком Имперского Флота сектора Каликсида. Служивший с самых ранних лет Маллон был, по общему мнению, ужасным пустотником. Известного своей ненадёжностью, упрямством и хроническим отлыниванием Джозефа называли самым ленивым человеком на всём линейном флоте, чем он гордился. Возможно, это и было преувеличением, но Маллон и в самом деле не любил работу и по возможности её избегал, что на борту огромных кораблей Имперского Флота легче, чем можно было бы подумать. 50 лет он скрывался в трюмах пустотных кораблей от начальства и обязанностей, пока случайность не изменила его жизнь навсегда.

Во время судьбоносного рейса, когда отказало поле Геллера и произошёл локальный варп-разлом, Маллон в составе группы охранения вступил в схватку с демонами Нургла и в яростной битве подцепил заразу. Благодаря капризу судьбы или, возможно, чуду, болезнь не вызвала ни слабости, ни порчи и осталась незамеченной. Но, хоть Маллон и не страдал от заразы, он стал распространителем болезни и за последовавшие годы заразил жуткой чумой тысячи пустотников и служащих Имперского Флота. Затем Джозефа нашли посланники Повелителя Разложения и встретили в порту. Они сообщили Джозефу, что он уже десятилетиями служит Нурглу, разнося мор среди товарищей, и Дедушка весьма доволен его трудами и готов вознаградить за них. Владыка Чумы дарует ему вечное приволье вдали от тягот флотской жизни и угроз боцманов, а в обмен Маллон просто продолжит разносить заразу. Джозеф согласился — больше из праздного любопытства, чем из веры в Губительные Силы.

Теперь, спустя века, Джозеф живёт среди суматошных миров Раздражения Пустотного Танцора и с радостью служит своему повелителю. После вознесения он сохранил человеческий облик, но внутри превратился в бурлящее варево ядовитой заразы. Говорят, что ставший демоном Джозеф в конец обленился, хотя мог бы стать одним из величайших слуг Повелителя Разложения, если бы приложил хоть каплю усилий. Но Разносчик удовольствуется тем, что распространяет заразу и исполняет волю Нургла так, как считает нужным — появляясь на борту потерянных в варпе кораблей и предлагая путь из бурлящего шторма Эмпиреев. Как ни странно, отчаявшиеся люди часто принимают помощь лохматого, немытого пустотника, который просто оказывается на корабле и с ленивой улыбкой предлагает свободный проход, его жертвой становились даже суда Имперского Флота. Верный своему слову Разносчик всякий раз выводит из варпа каждый корабль и исчезает, когда тот появляется в реальном пространстве. Разумеется, к тому времени Маллон уже исполняет зловещую волю Нургла, и несчастные матросы тоже становятся носителями даров Владыки Чумы.

Источник: Rogue Trader: The Navis Primer

Эхо Смерти

Глаза Ангела открыты.

Они смотрят, но на что? На растраченное прошлое, на застывшее настоящее, на украденное будущее? Трудно сказать. Во взгляде нет осуждения, скорее шок, первый миг удивления.

Конечно же, в отличие от физиогномики, читающей лица живых, искусства чтения лиц мертвецов не существует. По глазам мёртвых можно узнать только то, что они пусты. Что бы ни пытались поведать эти глаза, это не более чем миф.

Глаза Ангела неподвижны и расширены. Точки петехий на конъюнктивах похожи на веснушки. В несфокусированном взгляде видна пустая незрячесть смерти. Глаза открыты не чтобы видеть, а лишь потому, что они не закрыты. Подобно рубинам-кабошонам на ресницах висят бисеринки крови, но Ангел не моргнёт, даже если они упадут на роговицу.

Если бы он мог видеть, то узрел бы лишь плёнку крови. Но он не видит ничего – ни вариаций и конфигураций, потому что их не осталось, ни даже грёз и видений, что покинули его вместе с дыханием и теплом тела.

Его грёзы, его видения, ныне бесполезные и больше не принадлежащие ему, разлетаются во все стороны. Словно шрапнель, они летят прочь, и подобно шрапнели, они остры и смертоносны. Осколки остры его болью, его надеждой, его сожалением, его гневом. И хотя он этого не хотел, вред, нанесённый ими, будет велик и долог.

Где бы они ни оказались, куда бы ни попали, они причинят вред.

Уже второй раз за этот не-час по искореженному царству Терры проходит сияющая ударная волна. Но это не потрясший мироздание астрономических масштабов выдох почти божественной силы в тот момент, когда была отвергнута мантия Тёмного Короля.

Это больше похоже на стремительную вспышку осколочной бомбы.

Немногие смогли её заметить. Осознать. Немногих она затронула. Её почувствовали нерождённые. Они морщатся, вздрагивают, иные даже гибнут, но большая часть всё равно смеется. Подобная смерть редка и сладка, и ею должно насладиться, даже если она убьёт их самих.

Но что насчёт сыновей Ангела? Взрыв задел их всех до единого.

Сердца Ралдорона останавливаются на восемь ударов. Его кровь застывает, а затем воспламеняется. Спазм пронзает его с ног до головы, словно щелчок кнута, где кнутом стал он сам. Он опадает на чёрные адамантиевые двери Большого Атриума – двери, которые за мгновение до этого пытался открыть.

Боль столь внезапна и столь абсолютна, что Ралдорон не в силах задуматься о тайне её происхождения. Он сползает по дверям, кончики пальцев оставляют царапины на чёрном металле. Икасати и Хорадал бросаются к нему. Когда они переворачивают Ралдорона, то, видя незрячие глаза и беззвучное напряжение челюстей, опасаются худшего: неведомого убийцы, незамеченного врага, яда, болезни, приступа недуга.

Затем «худшее» настигает и их. Они падают в конвульсиях, как и их Первый капитан, корчась и задыхаясь. По всему Большому Атриуму «Мстительного духа» Кровавые Ангелы из роты Анабасис, все сыновья Сангвиния, падают на выщербленный пол, сражённые общей болью словно масс-реактивным снарядом. Они корчатся и извиваются, бьются о разбитую палубу. Оружие случайно стреляет. Поражённые судорогой руки выпускают штандарты и знамёна.

Их крики наполняют, а затем раскалывают воздух.

Ралдорон не видит этого. Он видит агонию, огромным красным мешком заполняющую его зрение. Он чувствует утрату словно воздух, что не может войти в его легкие. Муки видятся разящим клинком. Горе ощущается когтями, смыкающимися и режущими его плоть.

Он видит горящий бастион. Он видит вечно горящее небо. Он видит своего лорда Сангвиния, насаженного на шип демона, приколотого лицом вверх, словно бабочка-экспонат. Он видит несметные количества алой крови, его крови и крови его владыки. Она вызывает жажду.

Он видит ярость. Ярость черна.

Тервельт Икасати видит кровь на ресницах. Если моргнуть, она не исчезает. Он лежит лицом вниз. Он смотрит, потому что не может не смотреть. Он кричит, потому что он может лишь кричать. Он видит, как его Светлый Владыка падает на колени под ударом шипастого фальшиона, как кишки взлетают в воздух. Он видит, как нечистый клинок поднимается вновь, чтобы разрубить коленопреклонное тело на части. Всё красное становится чёрным. Всё чёрное становится яростью.

Зрение Сародона Сакре взрывается. Он узрел видения своего повелителя, и те обжигают глаза. Словно осколки стекла, боль разрывает его. Он видит мрачную башню Потерянных, башню, полную рёва и воя. Он видит имя «Амарео», написанное кровью. Он видит Роту Смерти, облачённую в чёрное, с кровавым крестом на плечах. Он видит их жрецов и слышит пение их Морипатрис. Вместо лиц черепа. Они раскрывают объятия, приветствуя его.

Как и их одеяния, его ярость черна.

Хорадал Фурио видит, как переменчивые боги разрывают Сангвиния на части. Эти боги огромны, сгорблены и тучны, полускрыты бесконечной ночью, из которой были призваны. Они размером с континенты, луны, солнечные царства. Они сидят и рвут крошечную золотую фигурку на части, откручивая конечности, чтобы грызть их словно птичьи голени. Они хихикают и зубами обдирают мясо с костей. Их пиршество неизбежно. Это было предвидено и предопределено в снах и видениях. Хорадал чувствует боль своего господина в ртах богов, он чувствует кровь своего господина на их губах. Он вкушает черноту ярости.

Он становится яростью.

В Большом Атриуме его силовой кулак сжимается на горле Ралдорона.

Удушающая, кровожадная, неугасимая ярость всё разрастается. Она овладевает каждым в IX легионе. Это изъян их геносемени, наследие инсангвинации, подобная жажде всепоглощающая страсть, скрываемая ими к своему стыду. Но это больше, чем жажда, больше, чем порча модифицированных генов, больше, чем сильнейший голод гиперактивной омофагии, больше, чем наследие рождения на мутагенном, радиоактивном Ваале. Это безумие, вызванное смертью Сангвиния, эмпатическая мука, промелькнувшая перед их глазами картинами его жизни и его убийства так, что они разделили его воспоминания, его сбывшиеся и несбывшиеся мечты, его реализованные и нереализованные видения, его кошмары.

Разделили каждую вариацию его боли. Каждую конфигурацию его судьбы. Каждую крупицу его страданий.

Разделили сейчас и навсегда.

Кровавые Ангелы извергают ярость по всей истерзанной Терре. Их ярость неудержима. Они превращаются в бессмысленных тварей, лишённых разума и полностью потерявших контроль над собой. В головах внезапно вспыхивают явленные им мучительные видения, и они обрушиваются на всех вокруг.

Все Кровавые Ангелы IX легиона находятся на полях боя. Где же им ещё быть в этот судьбоносный, решающий час? Когда на них обрушивается ярость, почти каждый из Ангелов уже сражается с войском предателей. Враги становятся добычей. Навыки, приёмы, тактика и даже оружие отброшены. Изысканное боевое мастерство, которым славится Девятый, исчезает за мгновения. Бездумные и одичавшие, они уничтожают всё вокруг, руками и зубами убивая предателей, которых за мгновение до этого сдерживали мечом и щитом.

В своем безумии Кровавые Ангелы больше не способны отличить друга от врага. Льётся не только кровь предателей.

Ангелы кричат. Крик заполняет весь мир. Крики Ангелов – это то, что не должно слышать ни одному человеку.

Источник: Дэн Абнетт. Конец и Смерть, Том 3. Warpfrog. Гильдия Переводчиков.

Взял отсюда: https://t.me/black_library1

Рождение до рождения

Бойцы разбили лагерь в большом зале, где находилась глубокая яма, которая когда-то, возможно, была бассейном. В центре на постаменте возвышалась статуя какого-то воинственного эльдарского бога. Они расставили часовых и приготовили походные печи и полевые пайки, и оружие лежало у них под рукой. Янус понимал, почему. С наступлением ночи уныние наросло, как и чувство меланхолии и зла, будто печаль и порочность целого народа просочились в сами камни, оставив осадок, который проникал в душу всякого посетителя.

Длинные тени грозно на них глазели. Добровольцы заговорили громче, словно прогоняя неестественную тишину, но потом, когда они поняли, что делали, их голоса стихли до испуганного шепота. Некоторые из них бросали тревожные взгляды на эльдар, будто задаваясь вопросом, зачем их сюда привели. Скорее всего, их не покидали мысли о кровавых жертвоприношениях, которые они увидели на фресках.

Янус и сам был неспокоен. Весь день в нем обострялось чувство, что что-то было не так, а вместе с ним усиливался и страх. «Здесь произошло что-то ужасное, – подумал он, – и что-то ужасное произойдет здесь вновь». И теперь он знал, что станет невольным участником. Нечто подсказывало ему, что все случившееся являлось частью некоей закономерности, словно он узрел ее в рунических камнях ясновидца. Капитан погладил обрубок мизинца и поразился, сколь естественным он теперь казался, и к тому же он не чувствовал никакой боли. От воспоминаний о событиях, приведших к потере пальца, Янус вздрогнул.

Скрестив ноги, он сел между Афинис и Ауриком. Ясновидец, похоже, погрузился в медитацию, напевая странную песню, и рунические камни вращались вокруг него, словно крошечные луны вокруг газового гиганта. Афинис сидела настороженно, будто ожидая опасности в любой момент. Очевидно, прорицатель вновь использовал свои силы, хотя с какой целью, Янус сказать не мог.

От песнопений ясновидца тело капитана налилось усталостью. Его веки потяжелели и захлопнулись, голова опустилась на грудь, и причудливые сны незаметно прокрались в разум.

Образы закружились в его голове. Капитан парил над городом, каким он когда-то был, в те времена, когда могучие духовные машины питали его энергией. Он узрел чудесное место, населенное красивыми, мирными людьми, и длинные кристаллические корабли, летевшие по небу. Янус увидел колдунов, использовавших энергию огромных психических машин для возведения исполинских башен, чьи бока были гладкими, как стекло, и прочными, как сталь. В век мира и изобилия эльдар мечтали о совершенстве и великолепии под светом незапятнанного солнца.

Янус разглядел великие энергетические паутины, опутывавшие землю, и увидел скрытые маршруты, проложенные между звездами. В мгновение ока он нашел ответ на одну великую загадку – почему корабли эльдар никогда не встречались в варпе. Они использовали другие пути, которые построили древние во времена, предшествовавшие рождению Империума. Он мельком узрел, как из других миров прибывали могучие лайнеры и огромные торговые каравеллы, и начал осознавать, каким размахом когда-то обладала цивилизация эльдар.

Прошли столетия, затем тысячелетия, и города росли. По мере их развития образы становились все мрачнее, а люди – развратнее. Растущая мощь приносила все большее богатство и роскошь, что, в свою очередь, приводило к духовному разложению. Янус видел, как растлевались эльдар. Ему открылись грандиозные вакханалии потворства и сходки при свете факелов, на которых разукрашенные пророки сеяли нечестие среди увлеченных зрителей. Один из них показался ему знакомым – не внешностью, а своей аурой. Она была такой же, как у демона, с которым Янус столкнулся в своем последнем видении. На удивление, это был Шаха Гаатон* или кто-то, им одержимый. Он шествовал сквозь толпу, разговаривая и просвещая, сокрытый мощными заклинаниями даже от психических чувств эльдар. Вестник Слаанеша пришел подготовить почву для рождения своего бога.

Капитан видел, как демон проповедовал. Многие прислушивались к нему, возможно даже большинство, ибо слова его были убедительны, а обаяние – неотразимо. Лишь горстка эльдар предвкусила беду. Одни отвернулись от тьмы и приготовились бежать из своих миров на огромных ковчегах, но многие остались и потому оказались обречены. Другие, жрецы, построившие этот храм, которые также разглядели скорую гибель, не ушли и попытались наставлять против развращения. Потерпев неудачу, они удалились в глубины дворца, чтобы сотворить оружие против надвигающегося зла. При помощи невероятно мощных машин они выковали меч, который и вовсе был не мечом, а плененным отголоском силы смерти вселенной, которому придали форму клинка. Затем они стали ждать, когда их настигнет рок.

Дни становились все мрачнее: дороги окропила кровь, пускаемая во время неведомых дикарских обрядов, и эльдар ради удовольствия принялись охотиться на других эльдар на улицах города. Объявились жрецы в красных одеяниях, что предрекали приход нового бога – творения, созданного самими эльдар, которое ознаменует век еще больших чудес и вечной жизни. Янус не знал, как ему удалось понять происходящее, но как-то удалось. Все разворачивалось перед его глазами, словно сцены из масштабного спектакля, на которыми задумчиво улыбалось загадочное лицо Шахи Гаатона. Наступил день, когда под руководством этих извращенных и рьяных жрецов провелся могущественный ритуал, который, согласно их обещаниям, должен был возвестить новый век еще большего великолепия и наслаждения. Капитан видел, как сияли лица толпы, наблюдавшей за совершаемыми ритуалами, и следил, как возникали могучие вихри энергии, соединявшие множество миров. В каждом лице горели гордость и страсть, а затем их поразил ужас, когда наблюдатели поняли, что что-то пошло не так.

Сверкнула молния, и в небе сгустились черные тучи. Солнце покраснело, и кровавый свет озарил толпу. Янус ощутил, что что-то росло. Во время ритуала родилось нечто темное, злое и ужасное. Из вихрей вырвались лучи света и поразили всех без исключения, протягивая щупальца в каждую душу и стремясь охватить каждое существо на поверхности планеты. Капитан узрел, как эльдар кричали от удовольствия и ужаса и как призванное существо вытягивало из них жизнь, высасывая их души и обращая тела в пепел, уносимый ветром. С каждой смертью, с каждой поглощенной душой темная тварь становилась все сильнее и сильнее.

Жрецы выбрались из святилища Азуриана, вооруженные своим мечом, который так долго ковали. Клинок сиял ярче солнца и полнился энергией смерти, питаемый могучими духовными машинами, что спали под храмом. Они явились за Шахой Гаатоном, темным пророком. Предводитель жрецов резанул и ранил его, и проповедник исчез, скрывшись за пределами их досягаемости. Преисполненный триумфа, верховный жрец эльдар обратился против новорожденного бога.

Своим ударом он увечил растущее создание, чего, однако, оказалось недостаточно. Новоиспеченное существо было слишком сильным. Оно бросилось на жрецов и пожрало их, и они умерли, крича от ужаса и экстаза. Горстка выживших схватила меч и отступила обратно в свой храм-крепость. Они заперли за собой двери, но даже могущественные печати, которые они наложили, не смогли их спасти. Щупальца темного бога проникли в самое сердце дворца, нашли их и поглотили – всех, кроме того, кто нес клинок и запечатал себя в высшем святилище под храмом, исчезнув за его магическими стенами.

Так пришел день разрушения и возник Слаанеш – демонический бог, порожденный темной стороной эльдарской души, существо, состоящее из всех жизненных сил, которые он пожрал. Теперь Янус знал, почему эльдар так боялись и ненавидели Повелителя Наслаждений. Он открыл глаза и увидел, что на него смотрели Афинис и Аурик. У капитана помутился разум от посетивших его картин, но он ничуть не сомневался в их истинности.

Неужели такая участь постигла всех эльдар? Неужели та сцена разыгралась в каждом их мире? Правда ли большая часть целой расы ушла на подкормку новорожденного божества? Дарк был уверен, что на все его вопросы был только один ответ. Оба эльдар понурили головы, словно тайно читая его мысли и стыдясь того, что он узрел.

Источник: Уильям Кинг. Ясновидец

Воин Огня

И вдруг в памяти Каиса всё воскресло.

Тем временем, в обыденной реальности космодесантник ударился о стену и рухнул на землю, смахнутый небрежным ударом бронированной перчатки.

Он стольких убил за этот ротаа. Он был сломанным ножом, который резал плоть и пилил кости. Он успел повидать больше, чем любому воину Огня следовало увидеть за всю жизнь.

Демонический владыка разогнулся в полный рост своей гибкой и крепкой формы, ныне облачённой в колоссальных размеров доспехи, чьи сегменты двигались со скрежетом трущихся друг об друга острых кромок.

Ему очень везло, тут спорить смысла нет, но свою роль играли и способности. Способности, которые он никогда бы не развил, ограничивая себя тау'ва. Способности, порождённые свирепостью и наслаждением: вещами абсолютно чуждыми Высшему Благу и никак с ним не связанными, но всё равно послужившими ему, пусть они и так от него далеки.

Его птичья морда исказилась, появились рога и зловещая ухмылка, а в глазах, клюве и ноздрях ярко запылал огонь. Демонический владыка свободно повертел головой и пожал плечами, что прикрывались пластинами, украшенными шипами-колоннами.

В течение этого ротаа он должен был умереть уже сотню раз. Придётся ли заплатить цену за такое везение, задумался он? Что ему придётся отдать за столь сверхъестественную удачу?

С крыльев бронированного убийцы опадали последние разноцветные перья, открывая взору складки чёрной кожи как у летучей мыши. Его покрытая кровавым налётом кольчуга плотно крепилась скобами прямо к плоти, а с топора стекала алая жидкость. Демонический владыка сжал огромные кулаки, запрокинул голову назад и взревел.

В конце концов, всё уравновесилось.

Он истекал кровью. Густая багровая жидкость потоками вырывалась из каждого сочленения брони, из каждого звена кольчуги, из каждого иззубренного места соединения цепей, шипов и древних черепов. Это было кровавое чудовище. Алый великан. Гигант-мясник.

Равновесие превыше крайностей.

Монстр зашагал вперёд и начал поднимать свой тошнотворный, скользкий от багровой жидкости топор с лезвием длиной в рост Каиса. Над окровавленными поверхностями его формы поднимался горячий красный пар, которые плыл за демоническим владыкой словно сотканный из тумана саван. Словно кровавая вуаль.

Когда обманываешь смерть слишком часто, неизбежно придётся заплатить.

И я уплатил цену, подумал Каис. Я убивал, убивал, убивал, но выживал, и всё это стоило мне–

Моего рассудка.

Демон-мясник покосился на мелкое существо перед собой, вытянул руку и позволил своей алой ауре, своему тёмному покрову из крови и теней, соскользнуть с пальцев и устремиться в разум Каиса. Дьявол монт'ау тут же выскочил из ментального сумрака в голове воина Огня, и последний уже никак не мог ему сопротивляться. Сознание тау перевернулось, любые рациональные мысли растворились в кровавой трясине, после чего Каис полностью отдался ярости безо всяких сожалений или надежды на спасение.

Губы разомкнулись прежде, чем он понял, что собирается сказать. Лёгкие набирали воздух. Язык формировал слова против его воли.

В голове Каис видел лишь собственного отца, взирающего вниз с позиции морального превосходства и выплескивая свои ожидания вперемешку с критикой на юнца перед собой.

Задыхающийся от горечи шас'ла Т'ау Каис запрокинул голову назад, открыл рот и закричал:

— КРОВЬ ДЛЯ КРОВАВОГО БОГА!

Источник: Саймон Спурриер. Воин Огня